?

Log in

Вот и я вздумал перевести 66-ой сонет Шекспира Старался чуть приблизить к современности, но и быть точным при этом...



Надломленный, я к жизни охладел.
Мне видеть больно нищету достоинств,
И низости помпезный беспредел,
И веру в кабале бесовских воинств,

И бездарь, возведенную в почёт,
И непорочность - на аукционе,
И совершенства высмеянный взлёт,
И силу пред бессилием в поклоне,

И власть, что движет музы языком,
И под ученой маской - лицедея,
И простоту у дури под замком,
И доброту на службе у злодея.

Надломленный, ушел бы в мир иной,
Но как тебя оставить, ангел мой!

(с) перевод Бориса Черчеса
Кулинария – есть чистейшее из искусств, а повар – благороднейший из художников, потому как знает, что творение его будет непременно уничтожено, и именно этот факт радует его более всего. Особенно, если знает, КОМУ готовит.

Наблюдая, к примеру, как томятся в сливочном соусе с чесночком тигровые креветки, он добавляет в кастрюльку щепотку пряных трав и уже видит перед собой картину, где его произведение с вожделением поглощается под кружечку-другую холодного янтарного пива.

Тут тайна. Чистое, незамутненное искусство – жертва, подношение. Истоки, несомненно, - в первобытных временах. Искусство, если оно живое, изначачально несет в себе инстинкт смерти, самоуничтожения.

В романе "Внутренняя сторона ветра" Павича гениальный строитель Леандр возводит замки, зная точно, что они будут разрушены. Он делает это осознанно, понимая, что все настоящее – недолговечно и обречено на разрушение. Сама природа распорядилась так.

Герой повестей Сэлинджера Симор, узрев рисующую на асфальте девочку, не смог вынести красоты и совершенства открывшейся перед ним картины и... метнул в девочку камень… Настоящая красота невыносима… И не требует жертв, сама являясь жертвой, вызывая инстинкт разрушения. Великие художники в глубине сердца, кажется, осознают, что самые большие ценители их таланта – маньяки, бросающиеся с ножом на картины…

Жертва в нашем подсознании…
Христианство потому и победило 2000 лет назад и снесло крышу сначала иудеям, а потом остальным народам, что впервые была представлена идея жизни, как жертвы. Впервые в истории жертва была принесена не богам, не Богу, а наоборот – людям. Не людьми Богу, а самим Богом. Не могло не снести крышу…

Увы, произведение искусства обязательно должно быть отдано на "съедение". Хвастливое выставление в социальных сетях разных вкусностей без возможности их немедленно сожрать – сродни порнографии, ибо вызывает сильнейшую фрустрацию. Джордж Карлин как-то произнес: "Не люблю порнофильмы. Сначала показывают, как великолепная обнаженная женщина лежит в кровати и возбуждает себя. И когда я на нее смотрю, то она вроде как становится моей девушкой. И тут внезапно заваливается мужик с огромным хером и начинает трахать мою девушку! Это меня бесит."

Невозможность "съесть", уничтожить произведение сублимировалось со временем во множество явлений – критику, пародию, наконец, – постмодернизм. Конечно, и пародия и постмодернизм и критика – своего рода заместительные механизмы уничтожения.

Отнес бы я к этим механизмам и троллинг в соцсетях, но это уже немного другая тема…

А вот музыка... Музыка, как говорил Шопенгаур, стоит особняком от всех искусств. И это тоже другая тема...

ЛЕНИН И СУНДУК

 




Вопреки расхожему мнению многих и многих скептиков, большевики оказались правы: Ульянов-Ленин, действительно, был и остается вечно живым. Как это ни удивительно, - и в постсоветское время. Днем вождь мирового пролетариата предается медитации, лежа неподвижно в глубоком трансе у себя в Мавзолее, - вечером же, обычно, выходит на Красную площадь глотнуть прохладу вечерней Москвы, сняв при этом ботинки и носки, чтобы полнее, через брущатку площади, ощутить новые веяния времени. Любит Владимир Ильич, между прочим, подниматься на Лобное место и декламировать вслух собравшимся зевакам отрывки из своих сочинений - ну там, "Государство и революция" или "Материализм и эмпириокритицизм". Не затем, чтобы сагитировать, а из чисто, можно сказать, эстетических побуждений...

А однажды, совсем недавно, выйдя из капища, увидал Ленин напротив своей обители преогромный сундук явно чуждого классового происхождения.

- Товагищ, не подскажете, что это за мелкобугжуазная хгеновина тут у меня пегед самым носом? - спросил Ленин у случайного прохожего.
- Беда, Владимир Ильич! - ответствовал тот. Не простой это сундук, а засланец глобализма мирового! Сидит в нем трехглавая Гидра Капитализма, что кровь нашу народную пьет. Так ведь мало ей денежек наших. Теперь требует, гадина, чтобы еженощно доставляли ей коммуниста живого на съедение...
- И что, доставляют? - спросил Вождь озабоченно.
- А куда деваться? Немного их, правда, осталось... Скоро и за остальных примется.
- Угости-ка меня папигосочкой, любезный, - вежливо попросил Ленин.
- Да Бог с Вами! Курение убивает, Владимир Ильич!
- Ха-ха! Живых этим пугай! Я сам, покуда жив был, не баловался. Но сейчас... Весьма помогает, батенька, при газдумьях. Что делать-то будем?
Не дождался Владимир Ильич ответа, собрал воздуха в грудь и прокричал голосом зычным:
- Не гоже так! Либо я, либо сундук! Собигайся нагод честной на бой пгаведный!


Read more...Collapse )
Лукавый Сорокин (или издатели?) произнесли в аннотации к книге, что "Теллурия" — это взгляд на будущее Европы.

Ха! Начав читать и продираясь все дальше и дальше сквозь калейдоскоп фантасмагорических персонажей, сквозь миры, где ведут диалоги карлики и великаны, православные коммунисты и князья-антисемиты, ваххабиты, люди с песьими головами и ожившие члены, все более удивляясь, - я понял, что никакое это не будущее (будущее таким не бывает!), а самое, что ни на есть, - настоящее. Настоящее, происходящее в наших головах.

Теллуровый гвоздь, вызывающий сильнейшие галлюцинации, уже давно вбит в наши черепа и порождает многочисленные образы, ярко нарисованные Сорокиным. Теллуровый гвоздь - символ разрывающей мозги цивилизации, которая и есть самый мощный наркотик.
Дали как-то сказал: "Мне не нужны наркотики. Я сам - наркотик". Так и теллуровый гвоздь. Его не нужно искать. Он уже внутри нас.

"Теллурия" - ни в коем случае не роман. Это собрание наших общих страхов, энциклопедия фобий общества или, проще, - зеркало, где обидают чудовища, рожденные сном разума.

"Теллурию" необходимо прочесть, чтобы ужаснуться самому себе. Прочесть и постараться немедленно выплюнуть...

У Сорокина Россия и Европа разделены на княжества, республики, ханства, диктатуры сталинского типа, королевства и прочая и прочая... Но, ах! Разве сейчас мы уже не разделены? Из многочисленных глюков, предлагаемых цивилизацией, человек выбирает наиболее, как ему кажется, подходящий и становится коммунистом, ваххабитом, православным, сионистом, анархистом, еще черт знает чем, а потом готов, иногда, даже убить другого несчастного только за то, чтобы доказать, что его глюк намного "правильней".

"Теллурия" - не роман еще и потому, что персонажи книги могут быть забавными, гротескными, пугающими, но никогда не вызывающими сочувствия, эмпатии. Да и не могут вызывать, потому что живыми они не являются. Всего лишь тени, символы...

Предлагает ли Сорокин выход? - О, да! Лишь в последней главе книги будто и след простыл от теллурового гвоздя. Наконец, появляется живой человек, сумевший вытащить постылый гвоздь из своей башки. И тогда, - о, чудо! Будто и не было тысячелетней цивилизации. Наедине остаются человек и природа, Человек и Мир. И этого вполне, вполне достаточно для полноты бытия. Без всякого теллурового гвоздя, так долго не дававшего Человеку и Миру остаться наедине, без глюков, порождающих всевозможные "измы" ...

Впрочем, эта заметка тоже написана под влиянием теллурового кайфа, так что заранее прошу простить.

Заключительная книга "трилогии" Шломо Занда наконец-то вышла на русском. Теперь вся совокупность  новых (и не очень новых) идей, представлений, концепций собрана в цельный (и, по-моему, очень красивый!)  пазл.

Увертюра к книге в исполнении Александра Этермана (с его любезного разрешения):

Предисловие переводчика (с сокращениями)

…На начальном этапе нынешняя книга, по свидетельству Занда, задумывалась «Фламмарионом» и им самим как еврейский аналог знаменитой лекции Бертрана Рассела «Почему я не христианин»[1], прочитанной британским философом-математиком в 1927 году перед членами одного из лондонских атеистических обществ (и изданной затем как небольшое эссе). Естественно спросить: чего вдруг, еще вернее – в чем тут, собственно, аналогия? Почему если Расселу неугодно быть христианином (и вообще, теистом), Занду (или кому-либо другому) следует перестать быть евреем? Скорее уж, иудеем, ибо тематика и аргументация британца были сугубо теологическими, а не этническими или национальными! Однако первое совершенно неактуально – ибо Занд, по собственному признанию, урожденный атеист, никогда не интересовавшийся ни иудейской апологетикой, ни ее опровержениями; религия для него – скучнейший оппонент…


…Перед Зандом стояла очень схожая, столь же систематическая, но гораздо более болезненная задача. По-человечески ему было куда труднее, чем Расселу. В самом деле, Рассел топтал, по существу, поверженного врага – классическую, средневековую, схоластическую, в нынешних терминах – организованную фундаменталистского толка религию, более или менее отброшенную большей частью общества, среди которого он жил. Рассел, по существу, призывал слушателей всего-ничего сделать следующий шаг и порвать с умирающей религией окончательно, интеллектуально и эмоционально, отбросить ее – и добить таким образом отступающую реакцию. Экспансивный Вольтер, к клубу которого недавно присоединился Занд, в свое время выразился крепче: «Раздавите гадину!» (“Écrasez l'infâme!”).

Что еще важнее, атаки Рассела на христианство не являлись подрывными с социальной и политической точки зрения. Да и особенного радикализма в них не было – они почти не затрагивали жизнь его лондонских соседей[2]. Вдобавок, он нисколько не вмешивался в межконфессиональную полемику, иными словами, не нападал ни на одну из влиятельных конфессий – в пользу другой. Поэтому Рассел мог и дальше мирно жить в Великобритании (кстати, не в США, где его отлучили от преподавания), оставаясь одним из ее знатнейших и наиболее почитаемых граждан. Чем бы дитя ни тешилось… Этот пэр и граф, внук премьер-министра, сначала объявил себя [в ходе Первой мировой войны] пацифистом (и даже попал за это в тюрьму), а затем признал, что война – не худшее из зол, уверовал в коммунизм – и написал (в 1934 году) статью «Почему я не коммунист»[3], вел привольную (и фривольную) личную жизнь – и оставался активным членом Палаты лордов. В принципе, нападки Рассела на церковь стоили его нападок на Черчилля (или помянутого в занимающей нас лекции тогдашнего (1927) премьер-министра Стэнли Болдуина). Они всегда оставались в рамках. Социально приемлемых рамках.

Не то Занд. В отличие от Рассела, британского гранда в настоящем, политкорректно атаковавшего [отжившее, оттого относительно безобидное] прошлое, тель-авивский профессор, живущий в относительном мире с прошлым, резко нападает на настоящее, самое что ни на есть настоящее настоящее, угрожает будущему – да еще весьма неполиткорректно. В результате Рассел стал – и до сих пор остается – гордостью британцев, а Занд попал под беспримерную общенациональную оффенсиву.

Read more...Collapse )
Заметил я, что с некоторых пор, работающий у нас, молодой араб-уборщик стал преследовать меня, как Саид товарища Сухова. Куда я, -туда и он. Наливаю себе кофе, - он тут как тут, - стоит лыбится. Заходит к нам в комнату, - так у моего стола особенно тщательно и дольше обычного суетится. И опять лыбится, будто на мой немой вопрос ответить хочет: "Стреляли!"

- Чего ему надо? - думаю. Но из деликатности спросить не решаюсь. - На гея, - так совсем не похож, да и набожный он мусульманин. Зарплату я ему тоже не повышал, - не в моей это компетенции. Так и продолжал он "опекать" меня "любезно", пока не настал тот день...
Оказался я как-то в полном одиночестве в комнате общественного пользования. Стою, руки мою. А обернувшись, увидел моего араба. Стоит, на меня в упор смотрит. Как показалось, на этот раз, - плотоядно.

- Ну, всё, - думаю. - Жопа тебе, Боря. Сейчас набросится и кусок мяса откусит! Но то, что произошло дальше, я представить себе никак не мог. Юноша упал на колени и, обняв мои коленки, стал громко рассыпаться в благодарностях, называя "спасителем". Я немедленно вырвался и пулей выскочил оттуда.

Через некоторое время, отдышавшись, я решил, что так далее продолжаться не может и пошел искать "буйно помешанного" двоюродного братишку. Схватив его за шкирку и затащив в угол, прошипел: - Рассказывай, псих, что все это значит!

И он рассказал. Оказывается, давно уже начал уборщика нашего преследовать ночной кошмар, где злой джинн, превращая беднягу в осла, садился ему на спину и заставлял ехать прямиком в ад. И так продолжалось, пока однажды не пришел в его сон я в форме офицера ЦАХАЛА и не сразился с джинном. Бой был, по описаниям, непростым, но я одержал убедительную победу, мечом выпустив противнику кишки. Всё это рассказывалось в столь ярких красках, что мне поплохело...

- Знаешь, я раньше к евреям плохо относился, - сказал молодой араб. Но ты, - особенный. Я теперь не буду плохо о вас думать.
- Вот это правильно, - отвечаю. Плохо думать ни о ком не надо. А особенного во мне ничего нет! Все мы люди, так сказать...
- А может, ты того.. К нам в ислам? - подумав чуть-чуть предложил он.
- Да нет, спасибо! Я к религии не очень... Не мое это.
- Тогда приходи к нам на кофе со сладостями. У меня мама замечательно кнафе готовит.
- А вот за это, - спасибо! Приду! А если опять какой джинн приставать начнет, - зови, не стесняйся. У меня с ними разговор короткий!

В зоопарке.

  Проснувшись рано утром, жирафы обнаружили отсутствие вольера. "Свобода!" - провозгласили они и стали радостно играть и забавляться.
- Свобода! Посмотрите, даже солнышко стало для нас ласковей и листья слаще! - восторженно говорил соплеменникам Старший Жираф.
- Да! Да! Солнышко ласковей и листья слаще! - вторили ему жирафы.
Они продолжали играть и забавляться, пока несколько молодых особей, отбежав дальше остальных, не уперлись в еще более высокий и крепкий забор.
Жирафы не знали, что на ночном заседании руководства зоопарка понятие "клетка" было несколько расширено...
Я остановил все часы в доме, отключил телефон и электроприборы, занавесил шторы и сел в кресло с плейером, играющим фуги Баха. Я не хотел, чтобы время продолжало двигаться. Неожиданно, в паузе я услышал в наушниках голос:
- Думаешь, спрятался? Ха! Я все равно приду за тобой! Я, - твой первый рабочий день!

Aug. 8th, 2013

Семейный врач дал направленье:

Бывать раз в день у той реки,

Где кормят карлсонов вареньем

С руки.
Опоздал сегодня безбожно на два часа. Посмотрев утром на часы, решил добавить себе 7 минут, которые должны были спасти "гиганта мысли". Не спасли... И вытянулись, к тому же, до неприличных размеров.
По дороге придумывал отмазки. Фантазия напрочь отказывала и я, не став излишне мучить себя, подумал, что отвечу шуткой, - мол, "демоны попутали".
Зайдя в офис, увидел, что кроме начальницы никого нет. Но! Я застал ее, сидящей на моем рабочем столе, с огромным куском пиццы в одной руке и телефоном в другой. Она разговаривала с полным ртом, громко хохоча при этом и восторженно суча ногами... Я настолько опешил, что минуты три стоял неподвижно. Потом осторожно спросил, - всё ли у нас в порядке или случилось что-либо невероятное?
- Случилось! Случилось! Демоны попутали! - весело ответила она и подмигнула.
Я снова опешил, но, взяв себя в руки, решил подыграть:
- А что, у нас демоны завелись?
- А то! Открой шкаф и посмотри!
Я, глупо ухмыляясь, подошел к шкафу и открыл его. Там, бледная от ужаса, сидела ... начальница.
- Убей её немедленно! - дрожащим голосом проговорила она и вытянула вперед руку.
Я быстро оглянулся, но "демоницы", сидящей на столе, и след простыл. Понятно, что ни о какой работе дальше речи идти не могло. Мы немного успокоились. Горячий чай помог.
"Да уж... Нужно, как оказывается, быть осторожным не только со словами но и с мыслями" - пронеслось у меня в голове.
А к обеду нам в офис привезли... огромную пиццу. Хотя, никто не заказывал. Или заказывал, но так и не признался...